?

Log in

No account? Create an account

Зависть – самое распространенное человеческое чувство. Но что это вообще такое, как отличить зависть от остальных «страстей» – например соперничества или ревности? Разберемся, в чем специфика этого наиболее частого явления в мире людей.

И все же зависть сложно спутать с какими-то другими чувствами, оно определяется довольно легко. Ведь оно не связано ни с какими желаниями и не удовлетворяет никакие потребности человека, как, например, ревность или вожделение.

На эту особенность зависти обращает внимание уже христианский богослов и философ Блаженный Августин в своей «Исповеди», где он вспоминает, как в возрасте пяти лет наблюдал сцену кормления грудью своего новорожденного брата. И завидовал он не ему самому, потому что на тот момент был уже достаточно большим, чтобы нуждаться в материнской груди, а тому чувству удовольствия и счастья, которое он прочитывал на лице брата, который, казалось, испытывал наивысшее наслаждение на свете. То есть принципиально важной отличительной чертой является то, что зависть (в отличие, скажем, от вожделения) направлена не на грудь, а на то удовольствие, которое пятилетнему мальчику в силу возраста оказывается недоступно.

Это описание Августина дает нам несколько важных фактов для понимания зависти:

Во-первых, мы завидуем не конкретному объекту, а тому счастью, которое другой получает от обладания этим объектом.

Читать дальше...Свернуть )

— Как вам удалось воспитать такого прекрасного, послушного ребенка?
— Все просто: насилие, угрозы, шантаж, манипуляции.
(анекдот из интернета) 

Полагаю, вынесенную в заголовок фразу вы слышали не раз, и большая удача, если это звучало не в ваш адрес, когда вы были малышом. Сделать из ребенка человека — миссия понятная и великая, если предположить, что ребенок изначально не человек и без активного участия взрослого им никогда не станет. Неужели дети рождаются какими-то недоделанными природой, а наша родительская задача — их «доделать»? И чем заниматься родителям с детьми, если не воспитывать? Рассмотрим разные стили воздействия, главным образом, связанные с родительской властью. 

🔹 Авторитарный стиль воспитания
 

Читать дальше...Свернуть )

 

Знаете, как выглядит кошмар психолога? Передо мной огромная аудитория, заполненная средних лет женщинами. Они хором перечисляют свои симптомы: «Не могу дышать, сердце колотится, бросает в пот, кружится голова…» Я подхватываю: «Кажется, что сейчас я умру или потеряю сознание; в животе крутит; в груди колет…»  Они мне вторят, и этот речитатив напоминает не то заклинание, не то мантру. Вдруг в аудиторию врывается Фрейд и орет: «Ну, сколько можно читать «Википедию»?! Что это за халтура!?» От его нетерапевтичного поведения я в ужасе просыпаюсь… 

ЛЕГКИЙ ДИАГНОЗ

Шутки шутками, но, согласно моей рабочей статистике, количество обращений (особенно тех самых женщин средних лет) за психологической помощью по поводу панических атак с каждым годом возрастает. Такое впечатление, что ПА становятся то ли трендом, то ли эпидемией.

Наверное, Фрейд тут не случайно приснился: в его время была мода на дамскую истерию, а вот сегодня ее заменила мода на женскую панику. На консультацию клиентки приходят с готовым диагнозом, поставленным себе с помощью подруг, родственников и интернета. Перечисляют стандартный набор симптомов и очень удивляются, когда я подвергаю сомнению «диагноз».

Читать дальше...Свернуть )

Депрессия

Я тоже скажу – про депрессию, шоферов-дальнобойщиков и старость.  Лицо у депрессии, по-моему, не такое уж и страшное. Депрессия вообще не самая стыдная болезнь, как говорит любимый мной Владимир Гуриев, она как мигрень, а есть штуки пострашнее – попробуй признайся, что у тебя глисты, например, или геморрой. 

А депрессия у каждого второго, половина моих друзей не на антидепрессантах, так на транквилизаторах. И ваших тоже, просто они вам не говорят. Но это не значит, что депрессию не нужно дестигматизировать – нужно, потому что в России стыдно болеть вообще всем. Кроме гриппа. Ну еще можно ногу сломать, это трактуется как знак лихости и мужества, за нее тоже не осудят. 

А так болеть стыдно и адски страшно, и это объяснимо, потому что в обществах, где уровень агрессии высок и приходится постоянно физически выживать, где мальчиков-первоклашек мамы учат: «Что ты за мужик, если не можешь ему морду набить», - очень невыгодно быть больным и слабым.
Напрыгнут со спины и сожрут.
Да еще тебя же и обвиняя. И чавкая. 

Так что мы боимся рассказывать друг другу не то что про депрессию, а и про язвенный колит, эндометриоз или почечную недостаточность.
Но это отдельная большая тема. 

А про депрессию интересно и важно знать несколько вещей: 

Читать дальше...Свернуть )



Однажды мы с мужем прилетели, кажется, в Стамбул. Или в Калининград. В аэропорту разговорились с женщиной, которая очень строго, с учительской интонацией, перечислила нам главные достопримечательности города. И внушительно добавила: «На сколько прилетели? На два дня всего? Ну-ну. Придётся вам плотненько поработать».


Это «плотненько поработать» стало потом нашим семейным мемом, означающим нечто, что противоречит самой идее отдыха. Потому что мы не собирались гоняться за достопримечательностями. Мы не хотели выжать из незнакомого города эссенцию «пользы» за два дня, набить сумку сувенирами или объехать все места, указанные в путеводителях. Нам всего лишь хотелось гулять, смеяться, есть, спать, глазеть по сторонам. Дышать. Рисовать нашу собственную карту этого города, куда войдёт, может быть, мост под моросящим дождём, смешной официант в кофейне, ржавый железный запах в порту, а может, божья коровка, ползущая по стене собора. Кто знает.


Я часто вспоминаю это «плотненько поработать». Обычно, когда слышу истории друзей, клиентов и коллег о том, как они использовали долгожданный двухнедельный отпуск, чтобы съездить на тренинг и «подтянуть язык». Или слушаю бодрый отчёт о путешествии (взяли машину в аренду, объехали весь остров, обошли все соборы, а вечером успели на концерт в оперу, каждый день погружались с аквалангом, жаль, не попали в галерею Уффици, но билеты нужно было заказывать через интернет за полгода!). Он почти всегда заканчивается словами: «Отлично отдохнули, только я что-то вымоталась как собака». И собака здесь неслучайна.


Любая наша поездка, любое путешествие — стресс для организма. Маленькое (а для кого-то немаленькое) испытание для психики. Допустим, вашей голове хочется в Париж, на Эйфелеву башню и в собор Парижской Богоматери. Для головы слова «Париж» и «собор» много значат: французская готика, романтика, эстетика и престиж. Для тела они не значат ровным счётом ничего. Тело на многие раздражители реагирует так же, как оно реагировало бы сто, тысячу и две тысячи лет назад. Его можно представить — очень условно, конечно — как собаку с завязанными глазами. Для собаки авиаперелёт — потрясение. И такие, казалось бы, пустяки, как изменение климата, температуры и влажности воздуха, новые звуки и запахи — повод насторожиться, ощетиниться и долго обследовать неизвестную местность на предмет угрозы жизни. В любой поездке наша «внутренняя собака» начеку, а уровень тревоги возрастает в несколько раз. Это означает, что в кровь выплёскивается коктейль из адреналина, кортизола и других гормонов стресса. Кстати, именно поэтому на новом, незнакомом месте или в поездке, как правило, не очень хорошо спится, особенно когда путешествуешь в одиночестве. И воспоминания о путешествиях остаются такими яркими, не выцветают в памяти именно за счёт высокого уровня стрессовых гормонов в крови.


У кого-то на шкале волнения отметка подскакивает до радостного возбуждения, его «внутренняя собака» полна сил, не ждёт подвохов и радостно скачет по травке или по незнакомой мостовой. А у кого-то тревога зашкаливает до уровня паники — какое уж тут удовольствие. И первые вторых, конечно, не понимают, обвиняют в лени, отсутствии любопытства или замшелом консерватизме. Хотя особенности нашей индивидуальной реакции очень сильно завязаны на конституции и физиологии, как, впрочем, и на жизненном опыте.


Однако часто оборотная сторона высокого уровня тревоги — как раз идея «эффективности», идея, что нужно извлечь максимум пользы из каждой минуты, из каждого дня, иначе нас догонит ужасный стыд и ощущение собственной бесполезности. Чтобы защититься от этих чувств, мы составляем напряжённую культурную программу — чтобы не было возможности присесть, чтобы с утра в Лувр, днём на блошиный рынок, а вечером в органный зал, а между всем этим ещё поучить высшую математику. И дополнительно нагружаем психику, которая нуждается ровно в обратном.


Нервная система требует отдыха. Этим, кстати, объясняется желание раз за разом вернуться в знакомое, хорошо изученное место, которое почему-то принято считать капельку смешным и чуть-чуть стыдным. Хотя узнавание приятно, а возвращение успокаивает. Организм не тратит время и силы на тестирование среды («опасно» — «безопасно») и сразу погружается в блаженное безделье.


Иногда очень трудно дать себе право расслабиться, не быть «полезным» и «эффективным». Это относится к отдыху как на каникулах, так и в выходные, вечером буднего дня и даже в обеденный перерыв. Отдых никак не соотносится ни с каким «надо» и вообще с пользой. Это чистой воды «хочется», это игра и ничегонеделание. Мантра «нет слова „хочу“, есть слово „надо“» просочилась в наш бытовой язык повсеместно: её повторяют мужчины и женщины, пожилые и юные, даже сегодняшние школьники. Порочность этой формулы не в том, что есть слово «надо» — это факт, в жизни довольно много вещей, которые делать приходится, они полезны и необходимы, хотя, бывает, и скучны. Беда в том, что нет слова «хочу». В этой формуле любые желания оказываются не совсем легальны, а «надо» превращается в инструмент принуждения и насилия над собой. Надо прочитать десять книг («для самообразования» или «по работе»). Надо пройти интенсив. Надо съездить на пять экскурсий за две недели («не лежать же на пляже, как овощ»). Всё это не отдых, а более или менее ловкая подмена одного «надо» другим.


В современном мире наши рабочие инструменты — голова и собственная психика. Простой здравый смысл подсказывает, что инструментам нужны периоды покоя. Мозг и его творческие способности восстанавливаются только в покое и праздности. Даже тренеры по фитнесу любят рассказывать, что мышцы растут в период покоя, а не в период максимальной нагрузки. С психикой всё обстоит так же. Смешивать отдых и путешествия я бы вообще не стала. Отдых нужен, когда мы устали, а путешествия — когда нам любопытно, мы полны сил и жаждем нового.


Ещё один недооценённый фактор, колоссально важный для отдыха, — тишина. Наш мозг привычно отфильтровывает шумы вокруг, когда мы бодрствуем и спим, и нам редко удаётся заметить, как их много. Мы можем об этом догадаться только на контрасте, когда вдруг в тиши и глуши нам удаётся волшебным образом выспаться, как никогда не получается в городе.


Поэтому каждый раз, когда мы планируем отдых (будь то трёхнедельный отпуск в чужой стране или послеобеденная прогулка в парке), есть смысл вспомнить о своей «внутренней собаке». Что для неё отдых? Наверняка хорошее место для сна (не старый продавленный матрас, не неудобный раскладной диван), удобные одежда и обувь. Может быть, побольше движения, а может — побольше тишины. Может быть, новые люди, или вовсе никаких людей. Во всяком случае не стоит пытаться организовать себе на время отпуска график встреч, как у премьер-министра Великобритании, и встретиться со всеми друзьями и родственниками, которых не видели полгода. Отдых — это время рисовать свою собственную карту, восстанавливать то, что истощено, и перенастраивать то, что расстроено. И далеко не всегда его стоит использовать, чтобы посадить семь розовых кустов, побелить стены и познать самоё себя.


Анастасия Рубцова



Публикуем начало пятой главы из ещё не вышедшей в свет книги Э. Смаджи  “Пары в психоанализе”.  На следующей неделе планируем разместить ещё  один отрывок из главы о “Внебрачных отношениях”.

Элис и Жан

Читать дальше...Свернуть )

Содержание

Введение
 

Глава I. Клодин и Ришар
 

Невозможность эротической встречи
 

Супружеская идентичность и сексуальность
 

Глава II. Желание иметь ребенка: Исключенный отец, запретная сексуальность
 

Глава III. Сексуальная пара, родительская пара
 

Глава IV. История супружеского насилия
 

Глава V. Размышления о современных внебрачных отношениях
 

Описание случая Жана и Алис. <…..> (будет добавлено позднее)

Пара

Читать дальше...Свернуть )
Совсем скоро выйдет в свет “Анталогия суицидологии. Основные статьи зарубежных ученых 1912–1993”. Мы предлагаем вам ознакомиться с отрывком из неё. Книга доступна для предзаказа.

Итак:


Эрнест Джонс (1879–1958) родился в Уэльсе и обучался медицине в медицинском колледже при Лондонском университете. Один из основателей психоаналитического движения в Великобритании, он был тесно связан с Зигмундом Фрейдом и его ближайшими единомышленниками, входящими в знаменитый «Комитет»*. Широко известна написанная им подробная биография З. Фрейда в трех томах.

Приведенные ниже две статьи относятся ко времени жизни Джонса в Торонто (1908–1913); из-за предъявленных ему обвинений и неприятностей, возникших в его личной и профессиональной жизни, он был вынужден покинуть Лондон и на несколько лет поселился в Канаде, активно участвуя в работе Американской психоаналитической ассоциации. Хотя позже он писал, что «был тогда несчастлив в личной жизни» (Jones, 1959), это был период его наивысшей продуктивности.

Комментарий

Читатели данных статей убедятся, что Джонс обладал глубокими познаниями в мифологии, фольклоре, сравнительном религиоведении и в других областях. «Из анализа известно, — напоминает он, — что идеи пола, рождения и смерти теснейшим образом связаны друг с другом». Пациенты, озабоченные суицидальными переживаниями, неизменно подтверждают эту мысль. Их вера в то, что смерть является странствием, ведущим к обретению покоя, представляет собой плодородную символическую территорию, в сконденсированном виде в ней содержатся фантазии о вечном сне, слиянии, сексуальном (каннибалистическом) воссоединении с матерью, путешествии и об обратном рождении как обретении рая».




Бернд Генрих Вильгельм фон Клейст (1777–1811) — немецкий поэт и драматург, в прошлом солдат, студент права и философии, крайне неустроенный в бытовом отношении, а возможно, шпион, чья эксцентричность и склонность к постоянной перемене мест позволяют предположить, что он страдал биполярным аффективным расстройством. Пребывая в постоянном движении, он жил то в Германии, то в Швейцарии, то в Париже, то в Праге. К концу жизни Клейст испытывал материальные лишения и разочарование, вызванное холодным приемом некоторых его произведений. В то время у него развилась болезненная страсть к женщине по имени Генриетта Фогель. 21 ноября 1811 года он застрелил ее на берегу озера Ванзее близ Потсдама, а затем покончил с собой.

Психология «смерти вдвоем» касается многих суицидальных синдромов, включая самоубийства по договоренности и суициды-убийства. Они нередко получают отражение в литературе и других видах искусства (примером может служить опера Вагнера «Тристан и Изольда»).

Джонс поднимает вопрос о «смерти вдвоем» для случая суицида-убийства. Самоубийства нередко следуют за совершением убийства, особенно в Европе. Доналд Дж. Уэст (West, 1967) отмечал, что подобным образом обстояло дело в одной трети наблюдавшихся им случаев в Англии и Уэльсе; в Дании это происходит в 42% случаев. В Соединенных Штатах частота этого явления существенно ниже и составляет менее 5% (Alien 1983; Dalmer and Humphrey, 1980). Показано, что во многих подобных инцидентах жертва убийства сама провоцирует фатальный исход. Аналогичная тема присутствует и в договоренностях о совместном совершении самоубийства (Santy, 1982; Rosenbaum, 1983). Иногда двойное самоубийство является фатальным исходом индуцированного помешательства (folie-à-deux) (Salih, 1981).

I. О «смерти вдвоем» на примере самоубийства Генриха Фон Клейста

В монографии, посвященной Генриху фон Клейсту, Сэджер (Sadger, 1910) обратил внимание читателя на ряд соображений, касающихся психологических предпосылок желания умереть вместе с любимым, разделить с ним смерть. Поскольку профессиональный журнал предоставляет больше возможностей для анализа, чем монография, предназначенная для широкой аудитории, мне хотелось бы прокомментировать два соображения, которые остались незатронутыми Сэджером (как я полагаю, преднамеренно).

Что касается общего психосексуального значения идеи смерти, то здесь добавить совсем нечего. Фрейд, Штекель и другие исследователи довольно подробно описали мазохистские фантазии, включающие в себя эту идею, это показано в монографии Сэджера. В целом мифологическое и фольклорное представление о смерти как духе, свирепо нападающем на человека, базируются именно на таких фантазиях.

Однако вопрос о «смерти вдвоем» является более сложным и определяется несколькими мотивами. Наиболее очевидный из них — вера в существование загробного мира, места, где осуществляются все несбывшиеся в этой жизни мечты. Заключенная в этой вере надежда на исполнение желаний играет ту же роль, которую она выполняет при неврозах и психозах; дающееся ею утешение, как единогласно признают теологи, возрастает по мере того, как жизнь переполняется разочарованием и скорбью. То же самое можно сказать и о желании умереть вместе с любимым человеком, что ярко иллюстрируется теми дополнительными обстоятельствами, которые побудили фон Клейста совершить самоубийство (Sadger, 1910, p. 60, 61). Однако, как показывает Сэджер (Sadger, 1910, p. 56–58), Клейста безудержно влекло к смерти, и это нельзя объяснить его жизненными обстоятельствами. Большинство психоаналитиков, вероятно, согласилось бы с выводами Сэджера (Sadger, 1910, p. 60) о том, что «его желание умереть вместе с возлюбленной являлось практически тем же самым, что и желание спать или лежать рядом (изначально, конечно же, с матерью)», и «могила, к которой так стремился Клейст, была просто эквивалентом материнского ложа». Это ясно подтверждают слова самого фон Клейста: «Должен признаться, что для меня ее могила дороже ложа всех императриц¹ мира». Мысль о том, что смерть состоит в возвращении на небеса, где все мы родились, то есть в утробу матери, знакома нам, в частности, из религии.

Более глубокие мотивы объединяют эту тему с некрофилией. Первым из них является садистический импульс, который может возгореться от мысли о соединении с мертвым человеком — отчасти из-за беспомощности и отсутствия сопротивления последнего, отчасти благодаря мысли, что мертвая любовница никогда не устанет от ласк, способна безгранично терпеть и остается навеки верной. Последняя мысль о ненасытности мертвых часто повторяется в литературе, посвященной вампиризму. Например, в стихах Гейне, посвященных «Доктору Фаусту»*, где вызванному духу Елены принадлежат такие слова:

Ты волшебными чарами вызвал меня Из холодной и темной могилы,
И желанья огнем оживил ты меня –
Погасить это пламя нет силы.
О, прижми ты уста к моим жарким устам
С человеческим чудным дыханьем
И дай выпить умершей всю душу твою
Мертвецов ненасытным лобзаньем.
(Пер. М. Шелгунова)

Мой опыт психоаналитической работы с невротиками показывает, что некрофильные тенденции² неизменно оказываются связанными с копрофильными фантазиями и фантазиями рождения. Фрейд3 первым отметил наличие связи между этими двумя видами фантазий (Freud. Sammlung kleiner Schriften), и в дальнейшем существование этой связи было четко подтверждено большинством исследователей. С одной стороны, фекальный материал является неживым веществом, ранее бывшим частью живого тела, а теперь разлагающимся, — это способствует легкому установлению ассоциативных связей между ним и трупом. С другой стороны, согласно общей теории инфантильной сексуальности, фекалии являются материалом, из которого создаются дети, и, представляя собой удобрение, ассоциируются с общим принципом оплодотворения. Любовь или чрезмерный страх по отношению к мертвому телу может, таким образом, означать возврат инфантильных интересов и тягу к экскрементам. Это объясняет ту частоту, с которой в фольклоре, литературе, мифологии и распространенных поверьях возникают мотивы-близнецы: (1) мертвой женщины, рождающей младенца и (2) живой женщины, вступающей в связь с умершим мужем³. Интересные детали, касающиеся разработки данного мотива (которые нет необходимости приводить здесь подробно), можно найти в рассказе фон Клейста «Маркиза фон О…» Фантазии, связанные с копрофилией и рождением, могли лежать в основе его необычного предложения Вильгельмине фон Ценге бросить все, поселиться в деревне и вести крестьянский образ жизни. Хорошо известно, что после ее отказа удовлетворить это «условие любви» он бессердечно разорвал помолвку. Сэджер приводит в этой связи следующее его суждение: «У персидских магов существовало религиозное правило, гласящее, что человек не способен совершить ничего более угодного богам, чем возделать поле, посадить дерево и произвести на свет ребенка. Я считаю это мудростью, и еще ни одна истина не проникла так глубоко в мою душу. Вот что следует совершить мне, вот в чем я абсолютно уверен. О, Вильгельмина, какая несказанная радость должна скрываться в убеждении, что ты выполняешь свое предназначение в полном соответствии с велением Природы». Я полностью согласен с утверждением Сэджера (Sadger, 1910, p. 62), что в этом есть скрытый сексуальный смысл. Кроме того, я замечал (хотя не уверен, является ли это общим правилом), что пациенты с таким комплексом часто проявляют поразительную нежность к объекту своей любви, наподобие матери, обожающей своего младенца; такое же чувство характеризовало последнюю вспышку «дифирамбного восторга» у фон Клейста по отношению к Генриетте, их «обмен ласкательными прозвищами граничил с сумасшествием» (Sadger, 1910, p. 59).


Аннотация



Книга французского психоаналитика Бенно Розенберга содержит анализ теории мазохизма. Автор детально рассматривает моральный и эрогенный мазохизм, определяет присутствие мазохизма в любой патологии, прослеживает движение влечений при мазохизме. На основе принципов второй теории влечений З. Фрейда он предлагает новые понятия «мазохизм смерти», или «смертоносный мазохизм», и «мазохизм жизни», «мазохизм – хранитель жизни».



Предисловие к русскому изданию

Когда нас уже не будет, воды и дремучий лес шуметь здесь не перестанут, они будут шуметь глухо и грозно из века в век, напоминая о нас, не называя нас по имени.

Л. Блага. «Мастер Маноле»

Без зримого или, на худой конец, призрачного присутствия смерти – что за любовь?

Мирча Элиаде

Вашему вниманию предлагается текст малоизвестного русскоязычному читателю автора – Бенно Розенберга. Б. Розенберг – психоаналитик, член Парижского психоаналитического общества, его теоретическая позиция считается достаточно спорной, с первых публикаций его работы вызывали у коллег многочисленные дискуссии. Эти дискуссии достаточно скоро перешли в полноценный семинар, а позже в целый номер «Вестника Парижского психоаналитического общества», в котором обсуждались вопросы, связанные с интеграцией в общую психоаналитическую теоретическую ткань основных принципов второй теории влечений Фрейда. Эта теория окончательно не утвердилась; если психоаналитики к ней обращаются, то это всегда происходит с некоторой сдержанностью.

О вкладе Б. Розенберга в понимание этой теории мы узнали от Клода Смаджа, директора Института психосоматики им. Пьера Марти; и сам тон изложения его мнения не оставлял места для сомнений по поводу адекватности и необходимости этой теории для понимания психического функционирования субъектов с оператуарным мышлением, более того, по мнению Клода Смаджа, только подход с позиций второй топики и второй теории влечений способен объяснить все превратности такого специфического функционирования. Позже это мнение подкрепила теория негатива Андре Грина, которая также может быть понята лишь с теоретических позиций второй теории влечений Фрейда.

Данная книга состоит из нескольких статей, созданных автором на протяжении ряда лет по одной теме; их общее название – «Мазохизм смерти и мазохизм жизни» – вызывает, по меньшей мере, профессиональное любопытство.

Нам известно, что научный интерес каждого специалиста кроется в его личной истории. Судьба Бенно Розенберга особо не выделяется среди историй жизни других европейских интеллектуалов. Чем же определяется его желание исследовать мазохизм? Если сместить акцент с первоисточника, а именно с признания Фрейда, что явление мазохизма подтолкнуло его к развитию первой теории влечений, которая мазохизм не объясняла, то можно предположить, что корни особого интереса Розенберга к мазохизму кроются в его происхождении. Он родился в центре Европы, в Румынии, там прошли его детские годы, и туда в свои зрелые года он возвращался в качестве преподавателя и проводил семинары для будущих психоаналитиков. Народ, в среде которого формировался Розенберг, обладает удивительной историей, которая настолько фантазийно воспринимается, что отличить, где правда, а где выдумка, иной раз невозможно, и, быть может, именно поэтому история о главном вампире человечества родилась именно там. Также весьма специфичны основополагающие мифы этого народа. Основополагающие мифы отображают бессознательные конфликты и стремления целой народности. Миф как способ проективного творчества является общей формой человеческого бытия, обеспечивающей целостность картины мира, той неразложимой формой, которая определяет направленность человека к миру.

Содержанию мифов нет прямого соответствия в реальности. Оно не берется непосредственно из внешнего мира, не дается через прямое чувственное восприятие. Это содержание, по существу, образует новый мир наряду с уже существующим реальным. И, конечно, крайне важно понять, как созидается этот мир, что представляет собой тот мыслительный процесс, который творит его. Нам нужно дать ответ на вопрос, который поставил один из авторов Ригведы: «Откуда родилась божественная мысль?». Обращение Фрейда к мифологическому материалу предопределило «герменевтический» поворот в рамках исследования психических патологий от теории «сексуальной травмы» к теории фантазмов. Миф, представляемый в качестве фантазматической реальности, конституированной по типу сновидения как столкновение сознания и бессознательного, становится для психоанализа фундаментальной антропологической формой, истоком развития как индивидуальной психики, так и социального пространства в целом. Это новая форма, которая объединяет индивидуальные переживания с культурной традицией, выраженной в устной форме предания или закрепленной эпическим текстом, и сохраняет нерасторжимую целостность чувственного и духовного, обеспеченную амбивалентностью мифа, которая состоит во взаимообратимости характеристик человеческого бытия — добра и зла, любви и ненависти, страдания и наслаждения, доступного и запретного. Неразрывно связанный с процессами идентификации, обретения себя в мире и обществе, утверждения внутреннего без конфликта с внешним, миф является первичным космосом, выделяющим человеческое сообщество из «хаоса» природного существования. Понимаемый таким образом миф становится в интерпретации Фрейда инструментом самопознания человека, включенного в процессы не только онтогенеза, но и сформированного филогенетическим развитием рода, результаты которого «записаны» и в генетической памяти биологической сферы инстинктов, и в культурно-историческом наследовании способов разрешения конфликтов, составляющем главную функцию мифа. В этом смысле миф является аккумулированием опыта человечества с древнейших времен. Для румын одним из главных мифов является легенда о мастере Маноле, о строителе, который принес в жертву свою жену, поместив ее внутрь стен строившегося здания. Этот мотив, для которого существовали исторические прообразы, восходит к архетипическому обряду строительной жертвы. Жертвоприношение необходимо для того, чтобы ввести в дом душу, вдохнуть в постройку жизнь, сделав ее вечной.

Предание гласит, что воевода Нягое Басараб долгое время искал место, где он мог бы построить самую прекрасную церковь на свете. Наконец он выбрал для этих целей место и поручил строительство десяти лучшим мастерам во главе с мастером Маноле. Однако сколько ни бились строители, ничего у них не выходило: все, что они успевали построить днем, разваливалось ночью. Место это оказалось проклятым.

И в одну из ночей мастеру Маноле было дано откровение: чтобы избавиться от проклятия, строители должны были живьем замуровать в стену церкви первого человека, которого они встретят наутро. И так получилось, что этим человеком стала Анна — молодая жена мастера Маноле, принесшая строителям еду... Скрепя сердце мастер Маноле был вынужден выполнить обет. Он предложил Анне будто в шутку построить вокруг нее каменную стену. Удивленная, она приняла игру, но по мере того, как стена становилась все выше и выше, Анна начала понимать, что это не шутка.

Она стала умолять мужа не делать этого. Но Маноле был неумолим... Анна, любимая жена Мастера Маноле, носящая под сердцем его ребенка, преображается в «женщину-обитель». Но прежде она должна стать «живым алтарем», «невестой смерти» в игре, в которой, подобно дню и ночи, сходятся жизнь и смерть…

…Нягое Басараб приезжает в новый монастырь, которому нет равных на земле, и спрашивает мастеров, смогут ли они построить для него еще лучший монастырь. Мастера, сидя на лесах над крышей, говорят, что они лучшие строители в мире и могут построить еще более красивый монастырь. Тогда воевода приказывает обрубить леса, и мастера остаются на крыше. Мастера делают себе деревянные крылья из тонких досок. Они прыгают с крыши, но падают и разбиваются. Когда же прыгает Маноле, он слышит голос из стены: «Стена давит на меня слишком сильно, она проламывает мою грудь, раздавливает моего ребенка, жизнь уходит из меня!». Он падает замертво, и на месте падения появляется источник, из которого тонкой струйкой течет вода, соленая от его слез.

Испокон веков со времен Авраама, готового принести в жертву своего единственного сына, и, может быть, с более древних времен человек, чтобы задобрить богов и усмирить рок, приносил жертву. Остатки жертвенных алтарей разбросаны по всему миру.

Традиции жертвоприношения живут в мире до сих пор. Меняются первопричины, механика отбора, форма алтаря для жертвоприношений, но суть остается прежней. Это стало одной из форм нашего существования. В каждой стране народы веками оплакивают кончины выдающихся сынов и дочерей.

История Маноле, несомненно, о мазохизме, как и полагается по закону жанра, гиперболизированная, но поднимающая массу вопросов: а возможна ли жизнь без стремления к разрушительности? Нам известен фрейдовский ответ: жизнь и смерть неразрывно связаны друг с другом именно для того, чтобы жизнь могла продолжаться.

Конечно, мы не можем утверждать, что именно это сказание повлияло на Бенно Розенберга, что подвигло его на попытки теоретизации и разъяснения второй теории влечений Фрейда, отталкиваясь при этом от мазохизма (в этом, впрочем, идя вслед за Фрейдом), но несомненно одно: более емкого и подробного объяснения этой части творения З. Фрейда нет.

Перед вами, уважаемые читатели, труд, который заставляет вновь и вновь обращаться к текстам основателя психоанализа и открывать в них неведомые доселе смыслы. В первых двух главах данной монографии Б. Розенберг разъясняет суть мазохизма, начиная с такого частого феномена в психоаналитической практике, каким является моральный мазохизм, явление, которое в той или иной степени сопровождает этот процесс и может возникнуть на различных его стадиях. Третья глава посвящена трактовке фрейдовского понятия «работа меланхолии». Речь идет о психической работе меланхолика и о трудностях, с этим связанных. Хорошо известной концепции работы горя недостаточно для того, чтобы описать всю психическую работу меланхолика, даже если добавлять такие определения, как блокированное (горе) или патологическое (горе). В последней главе книги речь идет о том, как влечение к смерти участвует в формировании объекта и психического аппарата, а также как влечение к смерти включается в защиту от самого влечения к смерти.

Итак, перед вами текст, ценность которого вы сможете полностью оценить, лишь преодолев всю его тяжесть – дело, которое, без сомнения, потребует обращения к собственному мазохизму. Однако нам уже известно, что именно он стоит в основе нормального психического функционирования, и без него эта психическая жизнь немыслима. Ведь именно таким образом мазохизм становится хранителем жизни.


Аурелия Коротецкая,

Москва, 2017

Читать продолжение на сайте (вступление Розенберга).


Аутосадизм и чувство вины, или мазохизм и происхождение чувства вины



В этой части я коснусь двух проблем, которые, однако, несут в себе общие аспекты, поэтому они рассматриваются вместе. Речь идет, в первую очередь, о четкой роли, которую играет вина в трансформации садизма в мазохизм: невозможно не говорить о том, что вина превращает садизм в мазохизм, известно, что она непосредственно в этом участвует, и мы попытаемся определить степень этого участия. Второй проблемой является само происхождение чувства вины и роль садомазохизма в этом происхождении.


С некоторой точки зрения, эти две проблемы противопоставляются, потому что мы рассмотрим роль вины в происхождении мазохизма; а также вмешательство мазохизма (и садизма) в происхождение чувства вины. Эти две проблемы связаны, как мы увидим, участием аутосадизма в каждой из них.

А. Аутосадизм, или роль вины в превращении садизма в мазохизм


Предложенная проблема важна, потому что, если мы примем во внимание, что чувство вины превращает садизм в мазохизм, не вдаваясь в их концептуальное различие, то из этого следует, что за чувством вины всегда возникает мазохизм.В действительности садомазохистические референции у человеческого существа встречаются постоянно, как, впрочем, и такие, которые имеют отношение к чувству вины, но это не означает, что мазохизм постоянно появляется вследствие влияния вины на садизм. Это лишь означает, что эти два понятия, отличные друг от друга, связаны между собой.


Текст, в котором Фрейд убедительнее всего объясняет роль вины в этом вопросе,– статья «Ребенка бьют». В этом тексте Фрейд показывает роль вины при переходе от первой садистической фазы фантазма (отец бьет другого ребенка, возможно, брата или сестру) ко второй, мазохистической фазе (в которой отец бьет субъекта): «Фантазия периода инцестуозной любви гласила: "Он (отец) любит лишь меня, а не другого ребенка, ведь этого последнего он бьет". Сознание чувства находит крайне жестокую кару, а именно инверсию этого триумфа: "Нет, он тебя не любит, поскольку он бьет тебя". Таким образом, фантазия второй фазы, [в которой фантазирующий ребенок] сам избивается отцом, могла бы оказаться непосредственным выражением сознания вины, в основе которого теперь лежит любовь к отцу. Она сделалась, следовательно, мазохистской; насколько мне известно, так всегда бывает, сознание вины всякий раз оказывается тем фактором, который превращает садизм в мазохизм» (Freud, 1974, p. 228–229; курсив мой.– Б.Р.). Данная цитата, изолированная от основного текста, не является репрезентативной для мышления Фрейда, но я ее привожу, потому что в ней выражены чувства, появляющиеся при подходе к данному вопросу. Появляется представление, что вина превращает садизм в мазохизм, что, бесспорно, верно, если мы примем, что вина способствует такому превращению, но будет ошибочным утверждение, что одна лишь вина всегда превращает садизм в мазохизм. Обратимся вновь к фрейдовскому тексту: «Этим, однако, содержание мазохизма не исчерпывается. Сознание вины не может овладеть полем в одиночку; что-то должно перепасть и на долю любовного импульса» (Ibid.). И далее: «"Отец любит меня" подразумевалось в генитальном смысле; регрессия превращает это в "Отец бьет меня (я избиваюсь отцом)". Это избиение – встреча сознания вины и эротики; оно есть не только кара за запретное генитальное отношение, но и регрессивное его замещени (курсив З. Фрейда), и из этого последнего источника черпает оно то либидинозное возбуждение, которое отныне плотно с ним смыкается и находит разрядку в актах онанизма. Только в этом и заключается сущность мазохизма» (Ibid.; курсив мой.– Б.Р.). Следовательно, сущность мазохизма не определяется лишь превращением садизма в мазохизм посредством чувства вины: к вине необходимо добавить «эротизм», «любовный импульс» и его регрессивный заменитель, который приведет к пассивной позиции по отношению к отцу, что следует понимать как наличие либидинозного возбуждения, стремящегося к разрядке. Мы еще вернемся к позиции, которую попытались прояснить в первой части, то есть к тому, что касается морального мазохизма – к фундаментальному различию бессознательного чувства вины и эротизированной виной, которая сама по себе мазохистична.


Нам остается более четко исследовать две вещи: с одной стороны, роль, которую вопреки всему играет вина в этом процессе; с другой – как трансформируется садизм под влиянием неэротизированной, несексуализированной вины.


Необходимо, я полагаю, вернуться к фундаментальному тексту, посвященному садизму и мазохизму в статье «Влечения и их судьба»: «При противоположной паре садизм — мазохизм можно весь процесс изобразить следующим образом:



a) садизм состоит в насилии, в проявлении своей мощи (силы) по отношению к другому лицу как объекту;

б) от этого лица отказываются и замещают его самим собой. Вместе с обращением против самого себя совершается и превращение активной цели влечения в пассивную;

в) вновь ищется новое лицо в качестве объекта, которое должно взять на себя роль субъекта вследствие изменившейся цели.


Последний случай представляет собой обыкновенно так называемый мазохизм» (Freud, 1968b, p. 26–28).


Следовательно, лишь в пункте (в), где устанавливается различие между субъектом и объектом, идет речь о мазохизме. Интересно, что после пункта (б) садизм оборачивается на самого субъекта, но это не мазохизм. Мы считаем, что именно тут обнаруживается специфическое место чувства вины и его специфическое влияние на садизм.


Это специфическое место, это специфическое влияние является аутосадизмом (садизм отраженный, возвратный) . Процитированные строки из статьи «Влечения и их судьба», пожалуй, оправдывают эту специфическую связь между аутосадизмом и виной. Фрейд показывает, что при неврозе навязчивостей (роль вины при их возникновении хорошо известна) мы сталкиваемся с аутосадизмом и самонаказанием, но мазохизм отсутствует: «Проявление же садистского влечения при неврозе навязчивости показывает, что предполагаемая ступень (б) не является излишней. Здесь имеет место обращение на самого себя, без пассивности по отношению к новому лицу. Превращение доходит лишь до ступени (б). Страсть мучить других превращается в самоистязание, наказание самого себя, но не в мазохизм. Активный глагол превращается не в пассивный, а в возвратный» (Ibid.). Таким образом, можно переформулировать эту специфическую связь между аутосадизмом и виной, утверждая, что аутосадизм является самонаказанием. Самонаказание и чувство вины в качестве наказания со стороны собственного Сверх-Я принадлежит психическому аппарату субъекта, в то время как мазохизм является наказанием, наложенным эдиповым отцом, гетеронаказанием. Можно было бы проще сказать, что вина – это самонаказание и что самонаказание – это аутосадизм, оба эти явления отличаются от морального мазохизма, как, впрочем, и от всякого другого мазохизма. Процитированные нами тексты, в которых описывалось отличие садизма Сверх-Я от мазохизма Я, приобретают смысл: садизм является не чем иным, как метафорой, подчеркивающей суровость Сверх-Я. Садизм Сверх-Я является составляющей частью вины в этом уравнении вина = самонаказание = аутосадизм.


Б. Аутосадизм, или роль мазохизма в происхождении вины


До сих пор мы говорили о вине в смысле ее принадлежности к эдипову или более – к постэдипову Сверх-Я. Но нам также известно о существовании догенитального чувства вины, соответствующего той вине, которая встречается у психотиков, но по сути не является лишь таковой.


Когда речь заходит о прегенитальном чувстве вины, предваряющем эдипову вину, естественным образом возникает вопрос о его отношениях с мазохизмом-садизмом. Особенно этот вопрос касается роли мазохизма-садизма в происхождении чувства вины: очевидно, что при такой постановке вопроса мы уже говорим не о вине, которая создает или же способствует созданию мазохизма (см. выше), последний оказывается несомненным современником первичных форм Я. Если существует некая причинная связь между ними, то она идет в направлении от мазохизма к прегенитальной вине.


Мы можем подойти к этой проблеме и иным способом, отталкиваясь от установленных уже нами данных, то есть от конкордантности между виной и аутосадизмом. Мы видели, что вина провоцирует обращение садизма на собственную личность, что включает аутосадизм: можно ли предположить в таком случае что генетически в истории или даже в предыстории психического аппарата именно эта производящаяся инверсия, то есть обращение садизма на собственную личность (аутосадизм), является отправной точкой появления чувства вины? Впрочем, мы уже хорошо знаем, что в случаях регрессии чувства вины, когда оно ресексуализируется, оно становится (возможно, было бы правильнее сказать – оно вновь становится) мазохизмом. Но это также предполагает, что для решения вопроса о происхождении вины необходимо пересмотреть инфантильную сексуальность.


Инфантильная сексуальность являет собой комплексный феномен: она состоит и из инфантильной полиморфной извращенности, и из того, что возникает по мере появления разных форм защит, то есть инфантильного невроза. Мы не будем рассматривать связь инфантильного невроза и инфантильной перверсии, а лишь сектор этой перверсии, в ее отношениях с аспектом инфантильного невроза – с чувством вины.


читать продолжение на нашем сайте

Profile

cogitocentre
Когито-Центр
Cogito-Centre.Com

Latest Month

Апрель 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
2930     

Метки

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow